Зубов встал и уже у дверей, повернувшись, сказал:

- А шашки свои заберите, их вам за храбрость дали.

Москва. Ноябрь 1918 года

- Не ждали-то вас живым увидеть. Не ждали, - причитал дворник. От его старого тулупа пахло прогорклым лампадным маслом и кислятиной. - Батюшка ваш, помирая, все сокрушался. Плакал. Проститься хотел.

Табличка на дверях позеленела. Да и бог с ней, с табличкой, и папенькиным бывшим чином.

Туго повернулся ключ, растворилась дверь. Ударил в нос затхлый, пыльный запах.

- Все как есть сберег, - тихо и преданно сказал дворник, - все как есть.

Копытин достал из кармана пачку денег, отделил половину, протянул дворнику.

- Спасибо, Захар, дровишек раздобудь.

Дворник, стуча валенками, вбитыми в калоши, спустился вниз, и Копытин с Лапшиным вошли в квартиру. Такой же она была, маленькой и неуютной. Те же литографии на стене, та же пыльная скатерть на столе.

- Бедновато жили, а еще офицер, - усмехнулся Лапшин.

- На жалованье жили, - ответил Копытин, - на жалованье.

- Но ничего, Виктор, ты теперь при фартовом деле, доходном. Заживешь.

- Время покажет.

Пришел дворник с дровами, растопил печку. Потом пришла дворничиха, убралась в квартире.

Лапшин исчез куда-то. А Копытин достал из чемодана бутылку спирта, нашел стакан и выпил.

Вот он и дома. Нет, не было у него на душе сентиментального восторга и грусти. Не любил он свой дом. И запах его не любил, пахло всегда в квартире клейстером и горелым сургучом, потому что отец его служил по почтовому ведомству.

Скудность с детства преследовала его. И из кадетского корпуса, а потом из Александровского училища неохотно шел сюда юнкер Копытин.

Мучительно и тяжко завидовал он многим своим однокашникам, жившим обеспеченно и легко. Унизительное доставание денег привело его к карточному столу, и нашелся человек, научивший его играть нечестно. За это общество офицеров выгнало его из полка, но спасла война.