- Где? - спросил Незнанский молоденького прапорщика в форме корниловского полка.

- В седьмой, господин подполковник.

У дверей камеры с написанной прямо на дверях зеленой краской семеркой подполковник остановился.

Надзиратель отодвинул задвижку, открыл дверь.

- Вы останетесь здесь, - скомандовал Незнанский и шагнул в камеру.

С дощатых нар поднялся плотный человек среднего роста, с разбитым лицом, одетый в некогда щеголеватую визитку с оторванным лацканом и в порванные на коленях полосатые брюки. Рубашки под визиткой не было.

Незнанский достал часы и щелкнул крышкой:

- Вас, Лапшин, расстреляют через час.

Человек молчал, изучающе глядя на подполковника. Он оставался так же невозмутимо спокоен.

- Но есть шанс, - продолжал подполковник.

- Ну?

- Говорите вежливее, вы не в сыскной полиции, а в контрразведке.

Лапшин усмехнулся разбитыми губами:

- Я это сразу почувствовал, как первый раз мне в рожу заехали. В сыскной остерегались бы. Там я человеком известным был.

- Слушайте меня, Лапшин. Вы убили греческого коммерсанта Костаки, убили зверски...

- Так я и не упираюсь, ваше высокоблагородие, взяли на деле, куда попрешь. Вы мне про шанс шепните. Ежели это нужно, - Лапшин потер большой палец указательным, - так выпустите. Через день принесу. Мое слово печать.

- Не нужно этого. Вы сегодня же подпишете документ и станете агентом контрразведки Доброармии. Это первое. Второе. Мы направим вас в Москву.

- Так я же политикой не занимаюсь.

- Вы будете работать по специальности. Вы на сыскном жаргоне мокрушник?

- Случалось, брал грех на душу.

- Вот и занимайтесь этим в Москве. А мы попросим архимандрита, чтобы он вам грехи отпустил, прошлые и будущие.

- Так зачем тогда меня крестить? Я и без ксивенки этой своим делом займусь.