- Вы поедете не один. Повезете нашего человека.

- А это зачем?

- Нужно, Лапшин. Сведете его с вашими друзьями, представите как налетчика из Ростова.

- А он крови не забоится? Людишек резать тяжелее, чем воевать, к этому привычка нужна.

- Это наша забота, Лапшин.

- Значит, я теперь вроде идейный борец. Вроде как эсер.

Незнанский молча посмотрел на Лапшина и усмехнулся.

- Деньги дадите? Путь неблизкий, - Лапшин потянулся.

- Дадим. И помните, если что... У нас везде люди.

- А вот пугать ни к чему. Наняли, так я работать буду. Дело-то знакомое.

Москва. Октябрь 1918 года

Данилов открыл глаза и увидел огромное пятно на потолке. Оно было похоже на контур Африки, только значительно больше, чем на самой крупной карте.

- Ну, слава богу. Очнулся, - раздался веселый голос. Иван попробовал повернуться, но горячая боль мгновенно пронзила тело, и он застонал.

- Ты лежи, лежи, - сосед по палате, держась за стену, подошел к его кровати и сел: - Не узнаешь?

Лицо было знакомое. Но оно осталось там, в другой жизни, границей которой была боль, нестерпимая и жгучая.

- Отдыхай, браток.

Иван закрыл глаза, вспоминая. Обрывки прошлого возвращались фрагментарно и беспорядочно, как перепутанные детские кубики с азбукой.

И он мысленно пытался выстроить их в единую систему, собрать слово, ведомое ему одному. А кубики рассыпались, не складывались буквы. И словно далекий свет лампы появился в воспоминаниях Брянск и летний театр. Даже запах каких-то цветов появился. И лицо Олечки Богулевич. И снова он ее услышал: "Настоящий человек должен стать сельским учителем".

А кубики падали и падали и постепенно сложились в единственное нужное слово.

Из окна второго этажа бил пулемет. Пули, рикошетируя по мостовой, выбивали длинные беловатые искры. Теперь он вспомнил лицо человека, склонившегося над ним.